Слухи о войне в Западной Европе: домыслы или реальность?

Слухи о войне в Западной Европе: домыслы или реальность?

Гаэль Жорж Муллек, д.и.н.,

CRESAT (Мюлуз, Франция)

 

«Нельзя ставить на сцене заряженное ружье,

если никто не имеет в виду выстрелить из него.

Если вы сказали в первом акте, что

на стене висит ружье, во втором или третьем акте

оно непременно должно выстрелить.

Иначе не вешайте его».[1]

Начиная с 2022 года, евроатлантический регион вступил в период ускоренной стратегической трансформации, который характеризуется устойчивым возвращением высокоинтенсивных военных конфликтов на континент, ужесточением позиции Российской Федерации, а также глубоким пересмотром существующих рамок европейской и атлантической безопасности.

Страны Евросоюза и НАТО больше не ограничиваются мелкими поправками в оборонной политике. Они всерьез перестраивают свои подходы: пересматривают военные доктрины, меняют приоритеты, укрепляют устойчивость систем и повышают готовность к затяжному конфликту. Это уже не адаптация — а полноценная трансформация оборонной стратегии. Она затрагивает оборонную промышленность, стратегическую мобильность, защиту критически важной инфраструктуры, гражданскую оборону, подготовку населения и, в более широком смысле, способность европейских обществ выдержать серьезный удар.

Официально этот процесс обоснован целями сдерживания, обороны и готовности к угрозе со стороны России, которая вновь стала определяющей. Однако тщательная оценка риска не может ограничиваться гипотезой об однозначной инициативе со стороны России. Она должна также учитывать возможность эскалации, вызванной плохо контролируемыми инцидентами, чрезмерными военными сигналами, неверно рассчитанным перехватом, проведением морской или воздушной операции в спорной зоне, или же национальной инициативой, предпринятой одним из государств-членов Европейского союза или НАТО до принятия коллективного решения. В мире, перенасыщенном демонстрацией силы разного рода интенсивности, военными операциями и их совершенно противоположным восприятием, риск войны является результатом не только враждебных намерений, но и все более нестабильного взаимодействия между национальными доктринами, позициями и поведением.

К этому добавляется еще один источник нестабильности, связанный с эволюцией позиций России и Франции в области ядерной доктрины. С одной стороны, Россия подтверждает свою роль в области ядерного сдерживания и ядерных угроз, контролируя эскалацию напряженности, в том числе как инструмента, призванного удержать противника от дальнейших действий и, в случае необходимости, призванного положить конец военным действиям на условиях, которые Москва сочтет приемлемыми.

С другой стороны, не так давно Франция изменила свою ядерную доктрину в сторону «усиленного сдерживания», предоставив некоторым европейским партнерам право участия в совместных учениях, стратегическом диалоге и информировании о своей ядерной позиции, сохраняя при этом за Парижем исключительное право принятия решения о применении ядерного оружия. Этот поворот, несомненно, усиливает политическую глубину заверений европейских политиков; но он также может, в некоторых основных европейских столицах, создать ощущение расширенного стратегического прикрытия, уменьшающего издержки от рискованных действий по отношению к России.

Таким образом, центральный вопрос заключается не в том, может ли Россия к 2028–2030 годам попытаться в ходе военных действий проверить на прочность евроатлантическое единство, а в том, каким образом серьезный кризис может возникнуть в результате цепи событий: в результате ужесточения российской доктрины, укрепления европейских вооруженных сил, неоднозначной трактовки новой ядерной позиции Франции, и национальных инициатив стран-членов НАТО, убежденных в том, что они находятся под усиленной стратегической защитой.

Таким образом, основная опасность заключается в сочетании нескольких волн эскалации, каждую из которых больше нельзя рассматривать по отдельности. Анализ риска войны в Западной Европе требует, следовательно, не противопоставлять искусственно созданную внешнюю агрессию провокациям внутри страны, а рассматривать в совокупности российскую угрозу, уязвимость механизмов предотвращения конфликтов и возможность того, что одно из государств Европейского союза или НАТО станет, добровольно или нет, катализатором гораздо более широкой серии конфронтаций.

I. Усиление стратегического потенциала Европейского союза и НАТО

Стратегическое возрождение Европы в первую очередь обусловлено углублением доктрины. Программа «Стратегический компас», утвержденная в 2022 году, устанавливает для Евросоюза дату трансформации до 2030 года, определяя амбиции Евросоюза на четырех основных направлениях — действия, обеспечение безопасности, обеспечение инвестиций и сотрудничество. В ней Евросоюз рассматривается не как самостоятельный наступательный игрок, а как политический блок, стремящийся укрепить свои возможности в области обороны, действий, выполняя роль, дополняющую действия НАТО.

Однако решающий перелом наступает в 2024–2025 годах, когда подготовка к худшему сценарию постепенно заменяет прежнюю логику простого кризисного управления. Доклад Ниинистё, документ «Стратегия готовности Союза, Белая книга по европейской обороне — Готовность 2030», а также инициативы SAFE, EDIP и CARD в своей совокупности демонстрируют стремление Евросоюза ускорить процесс промышленного перевооружения, консолидировать критически важные возможности и повысить уровень гражданско‑военной готовности к 2030 году. Угроза войны более не воспринимается как отдаленная или гипотетическая: в официальных источниках она характеризуется как острая и нарастающая, а в ряде документов прямо указывается, что при отсутствии своевременного устранения имеющихся пробелов в оборонном потенциале Европы возникает реальная перспектива широкомасштабного военного конфликта.

Происходящая эволюция диктует необходимость формирования общестратегического сознания — когда принципы стратегического мышления внедряются во все сферы и слои общества. Точно определены и наиболее приоритетные области: противовоздушная и противоракетная оборона, боеприпасы, артиллерия, беспилотные летательные аппараты, военная мобильность, искусственный интеллект, кибероборона, радиоэлектронная борьба и защита критически важных инфраструктур.

К проводимой военной реорганизации добавляется комплекс мер по усилению гражданско‑военной подготовки, включающий: проведение подготовительных кампаний; разработку руководящих принципов обеспечения автономности в кризисных ситуациях; гарантирование непрерывности функционирования критически важных служб; противодействие дезинформации; внедрение подхода «всего общества». В рамках данной трансформации также реализуются меры по укреплению резервов, организации призыва на военную службу и развитию механизмов территориальной обороны в ряде европейских государств.

Аналогичная траектория развития происходит на уровне НАТО. Их стратегическая концепция 2022 года определяет Россию как наиболее значимую и непосредственную угрозу безопасности союзников. Вашингтонская декларация 2024 года почти дословно повторяет эту оценку. Гаагская декларация 2025 года переходит еще один рубеж, упоминая долгосрочную угрозу, которую Россия представляет для евроатлантической безопасности, что оправдывает адаптацию позиции, усилий и планирования до 2035 года. Таким образом, прослеживается неявное сближение стратегических горизонтов: 2030 год определен как конечный срок достижения необходимого уровня оборонной надежности Европейского союза, тогда как 2035 год закреплен в качестве рубежа долгосрочной консолидации оборонного потенциала НАТО.

.

II. Российская доктрина сдерживания эскалации: стратегическое запугивание и политическая функция ядерного оружия

Оценка рисков конфронтации не может считаться полной без учета российского понимания стратегического сдерживания, в том числе роли ядерного оружия в предотвращении эскалации. Западная концепция «эскалации, ведущей к деэскалации» упрощает сложную доктринальную реальность, однако отражает четкую логику: угроза качественного обострения конфронтации призвана сдерживать дальнейшие действия противника, восстанавливать эффективность российского сдерживания и, при необходимости, завершать конфликт на условиях, приемлемых для Москвы. Согласно наиболее обоснованным аналитическим оценкам, речь идет не о жестко фиксированной доктрине, а о наборе принудительных мер, объединяющих ядерные, обычные и невоенные инструменты в рамках единой логики стратегического сдерживания.

Эта логика была подтверждена, уточнена и ужесточена в доктринальной серии документов, принятых в сентябре–ноябре 2024 года. На заседании Совета безопасности РФ 25 сентября 2024 года, посвященном ядерному сдерживанию, президент России объявил о расширении категорий государств и коалиций, на которые направлено сдерживание, о расширении спектра учитываемых угроз и о добавлении новых условий применения. В частности, он указал, что агрессия против Российской Федерации, осуществляемая неядерным государством при участии либо поддержке ядерного государства, может квалифицироваться как совместное нападение. Кроме того, массовый запуск аэрокосмических средств, пересекающих государственную границу РФ, может рассматриваться в качестве основания для применения соответствующих мер реагирования.

Указ Президента РФ № 991 от 19 ноября 2024 года, утверждающий новые «Основы государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания», официально закрепляет эту тенденцию, прямо заявляя, что политика России направлена, в случае конфликта, на предотвращение эскалации военных действий и их прекращение на условиях, приемлемых для России и/или ее союзников.

К 2030 году Европа заметно наращивает свой оборонный потенциал, а евроатлантические усилия становятся все более скоординированными. На этом фоне обозначенная доктрина начинает играть роль своего рода «страховочного механизма» — компенсационного инструмента, который поможет сгладить острые углы и уравновесить новые стратегические реалии. Чем больше Европа снижает свою уязвимость в конвенциональной, промышленной и социальной сферах, тем сильнее у России может возникнуть соблазн вновь внести элемент стратегической неопределенности посредством ядерного сдерживания, доктринальных заявлений и военно-политического давления. С этой точки зрения, 2029 год может стать не только периодом потенциального наращивания военного потенциала или возникновения риска конвенционального конфликта, но и моментом усиления ядерного и стратегического давления. Такое давление может быть направлено на подрыв политико‑психологической сплочённости европейских стран ещё до начала прямого военного столкновения. Соответственно, обозначенная проблема выходит за рамки материально‑технического аспекта и приобретает доктринальный, интерпретационный и психологический характер.

Это приводит к ключевому методологическому выводу: для полноценного анализа рисков необходимо выходить за пределы традиционных сценариев — таких как конвенциональная агрессия или пограничный инцидент. Анализ должен учитывать, что по мере приближения периода 2028–2030 гг. Россия может попытаться изменить политические расчеты европейцев с помощью стратегии запугивания, направленной на то, чтобы превратить их укрепление конвенциональных сил в психологическую уязвимость. Таким образом, российская доктрина сдерживания эскалации действует одновременно как ускоритель риска и как механизм давления, призванный навязать асимметричную деэскалацию еще до того, как соотношение сил в области обычных вооружений изменится слишком неблагоприятно для Москвы.

III. Окно риска, а не конкретная дата: 2028–2030 годы как критический период, 2029 год как ориентир

Ни один серьезный источник не устанавливает определенной даты войны между Россией и НАТО. Имеющиеся формулировки относятся либо к оценке угрозы, либо к горизонту подготовки, либо к условному сценарию, основанному на сочетании военных и политических переменных. В то же время несколько оценок сходятся в идее об «окне» растущего риска между 2026 и 2030 годами, за пределами которого угроза ни в коем случае не исчезает, а становится долгосрочной — до 2035 года и далее.

С этой точки зрения 2029 год представляется наиболее вероятным аналитическим поворотным моментом. Его не следует рассматривать как пророчество, а как точку пересечения нескольких общественных горизонтов. С одной стороны, некоторые аналитики считают, что в случае прекращения огня на Украине и существенного вывода американских войск Россия может представлять собой серьезный военный вызов для части стран НАТО, в частности на северо-восточном фланге, уже с 2027 года. С другой стороны, Министерство обороны Германии публично заявило, что, по мнению спецслужб и экспертов, Россия теоретически может быть способна атаковать территорию НАТО, начиная с 2029 года. Наконец, в ряде европейских и французских документов 2030 год обозначен как тот момент, начиная с которого Европа должна быть готова к возможности открытой войны с Россией на европейском континенте.

Совокупность этих ориентиров позволяет выделить 2028–2030 годы в качестве основного периода повышенной бдительности, с 2029 годом в качестве перспективного центра тяжести. Эта оценка остается строго условной. Она зависит от развития украинского конфликта, от того, сохранится ли американская поддержка, от темпов восстановления российских сил, от производственного потенциала Европы, от политической сплоченности Альянса и от скорости, с которой европейские государства смогут восстановить запасы, резервы, средства противовоздушной обороны и стратегическую мобильность. Речь идет, таким образом, не о механическом обратном отсчете, а о режиме уязвимости, интенсивность которого может варьироваться в зависимости от решений, принимаемых в Москве, Вашингтоне и европейских столицах.

IV. Вероятные непосредственные причины перелома и приоритетные зоны трения

К настоящему моменту все вероятные факторы, способные спровоцировать развитие ситуации, четко определены. Первый — это гипотеза о замораживании конфликта или перемирии на Украине, что освободило бы российские войска, логистику, запасы и стратегическое внимание. Согласно ряду западных оценок, ослабление давления Запада на Москву ускорило бы подготовку России к конфронтации с НАТО. Вторым фактором могло бы стать восприятие Россией ослабления «американского зонтика», будь то реальное или лишь предполагаемое. Третьим фактором может стать выявление «окна возможностей» в Европе: уязвимость промышленности, недостаточные запасы вооружений, задержки в обеспечении мобильности или пробелы в противовоздушной обороне, побуждающие Москву проверить прочность евроатлантического блока. Четвертым фактором является гибридная эскалация: саботаж, кибератаки, инциденты в воздушном или морском пространстве, манипуляции информацией или тайные действия с неопределенной принадлежностью.

Этот комплекс причин объясняет, почему основной сценарий — это не массированное наступление с самого начала, а постепенное продвижение. Возможному конвенциональному столкновению часто предшествует более неоднозначная последовательность событий: саботаж, кибератаки, нарушение воздушного пространства, демонстрация военно-морской мощи, стратегическое запугивание, давление на критически важную инфраструктуру или проверка пороговых значений в приграничной зоне. Этот постепенный характер конфронтации имеет решающее значение: он означает, что война больше не рассматривается как внезапное и изолированное событие, а как возможный результат череды все более интенсивных действий.

Наиболее вероятным местом начала конфликта является не весь континент в целом, а северо-восточный фланг НАТО: страны Балтии, Балтийское море, окрестности Калининграда, Сувалкский коридор, Приднестровье или даже Крайний Север. Именно в этом пространстве сосредоточены географическая близость, военная плотность, уязвимость перед диверсиями, уязвимость критически важных инфраструктур и высокая интенсивность восприятия угрозы. Балтика представляется именно тем пространством, где могут соединиться гибридный риск и риск, связанный с применением обычных вооружений: подводная инфраструктура (газопроводы, нефтепроводы, кабели), энергетические маршруты, сети связи, воздушное и морское движение, линии снабжения стран-членов Евросоюза.

Начало боевых столкновений при таком сценарии не предполагает мгновенной тотальной войны. Со стороны России следует ожидать сочетания восстановленных сил, региональных возможностей, электронной войны, кибер-атак, диверсий и стратегического принуждения. Со стороны НАТО первая линия опирается на передовые силы восточного фланга, региональные планы союзников, немецкую логистику, устойчивость стран Северной Европы и Балтии, а также на способность европейцев выдержать длительную борьбу, поглощая первые гибридные и конвенциональные удары. Такая обстановка делает начальную фазу особенно уязвимой для просчетов, пороговых эффектов и неверно интерпретированных сигналов.

V. Риск провокации со стороны государства-члена ЕС или НАТО

Один из важнейших уроков связан с разграничением между коллективными намерениями и риском национальной инициативы. Официальные доктрины НАТО и Европейского союза носят оборонительный характер и основаны на сдерживании, защите территории союзников, устойчивости и институциональной взаимодополняемости. Это ни в коей мере не исключает того, что государство-член Евросоюза и НАТО может, умышленно или неумышленно, спровоцировать серьезный кризис посредством принятия решения о вооруженном столкновении, демонстрации силы или преждевременном реагировании на инцидент.

Два прецедента показывают, что эта гипотеза не является теоретической. В ноябре 2015 года сбитый Турцией российский бомбардировщик Су-24 вызвал серьезный кризис с Москвой и вынудил НАТО срочно заниматься деэскалацией. В июне 2021 года проход HMS Defender через Черное море, который Лондон назвал законным, продемонстрировал, как решение продемонстрировать силу одним государством может быть воспринято Россией как враждебная демонстрация действий. Эти два примера показывают, что цепочка конфронтаций может зародиться еще до принятия коллективного решения, исходя из действий одного государства, юридической «серой зоны» или динамики антагонистического восприятия.

В связи с этим следует учитывать несколько вероятных сценариев: вооруженный перехват на воздушной или морской границе; проведение военно-морских или военно-воздушных операций в спорном пространстве; ответ на гибридную атаку до полной стабилизации ситуации; односторонняя поддержка Украины со стороны некоторых стран (Польша, страны Балтии, Румыния), воспринимаемая с российской стороны как переход черты косвенного соучастия в войне. Во всех этих случаях риск заключается не в коллективном стремлении к войне, а в цепочке решений, восприятий и реакций, которые могут превратить ограниченный кризис в более широкую конфронтацию.

VI. Французское «усиленное сдерживание»: стратегическое углубление или фактор неопределенности?

Необходимо высказать серьезную критическую оговорку в отношении недавней эволюции французской доктрины. Речь, произнесенная на Иль-Лонг 2 марта 2026 года, подтвердила переход к логике «усиленного сдерживания», определяемого как постепенный подход, позволяющий некоторым европейским партнерам участвовать в учениях по сдерживанию, и, в случае необходимости, принимать на своей территории подразделения французских стратегических сил, в то время как Франция одновременно напоминает, что она всегда будет единолично принимать решение об использовании ядерного оружия. Таким образом, официальная доктрина сохраняет две основные характеристики: ее строго оборонительный характер и полное и исключительное право принятия решения в Париже.

Тем не менее, эта эволюция создает стратегический побочный эффект, который заслуживает особого внимания. Предоставляя нескольким европейским партнерам возможность принять действенное участие во французском сдерживании — участие в учениях, двусторонние диалоги по ядерным вопросам, франко-германская руководящая группа, более тесная увязка между обычными вооружениями, противоракетной обороной и ядерным потенциалом Франции — Париж потенциально усиливает у некоторых государств, наиболее уязвимых или наиболее наступательных в своей оценке российской угрозы, ощущение, что они пользуются усиленной политико-стратегической защитой. Даже если решение о применении ядерного оружия остается исключительно французским, эта эволюция может создать риск втягивания в войну: некоторые партнеры могут посчитать себя более защищенными в рамках этой политики, полагая, что Франция теперь имеет более непосредственный интерес в предотвращении эскалации против них.

В этом контексте ряд европейских государств, особенно уязвимых или склонных к политике жесткости по отношению к Москве, может испытать соблазн прибегнуть к одиночным действиям, демонстрации силы или даже ограниченным провокациям против России, полагая, что их стратегическая уязвимость отныне будет частично компенсирована усиленной политической, военной и, в определенной степени, стратегической поддержкой со стороны Франции. Такое развитие событий ни в коем случае не означало бы, что Париж явно поощряет такие инициативы; однако оно могло бы произвести эффект косвенного заверения, при котором некоторые партнеры сочли бы, что углубление сотрудничества с Францией — в том числе в рамках расширенного сдерживания — снижает воспринимаемую цену более рискованной позиции по отношению к Москве.

Основная опасность заключалась бы тогда в риске эскалации: государства, находящиеся на передовой, могли бы испытать соблазн довести конфронтацию до более серьезного уровня или прибегнуть к испытательным и провокационным действиям, полагая, что в случае кризиса они получат усиленную поддержку со стороны Франции, в том числе в плане стратегического заверения. Этот сценарий, даже если он не соответствует заявленной цели французской доктрины, повысил бы риск того, что локальный инцидент, неверно рассчитанная миссия или национальная инициатива, демонстрирующая твердость, будут восприняты Россией как имеющие некую форму политической поддержки со стороны Франции, что может привести к гораздо более быстрому обострению конфликта.

По мере приближения к 2029 году эта неоднозначность становится особенно заметной. Чем больше будет продвигаться укрепление конвенциональных вооружений в Европе, тем больше Россия сможет воспринимать определенные действия европейских партнеров — особенно если они связаны с французской доктриной сдерживания — как действия, прикрываемые косвенной ядерной угрозой. Москва может тогда быть вынуждена реагировать более оперативно и агрессивно, не только против соответствующего государства, но и в плане стратегического принуждения, направленного против самой Франции, с целью разорвать политическую связь, которую Париж стремится наладить со своими партнерами. Таким образом, новая французская доктрина углубляет европейское сдерживание, но в то же время косвенно увеличивает риск того, что государство-член Евросоюза, стремящееся проверить Москву или просто усугубить конфронтацию, объективно или субъективно почувствует себя более защищенным, чем раньше, благодаря французской позиции в области ядерного сдерживания.

Заключение

Текущая стратегическая эволюция приводит к более четкому выделению четырех различных уровней анализа.

Первый — это усиление евроатлантического потенциала. Европейский Союз и НАТО начали глубокую трансформацию, которая одновременно затрагивает военный потенциал, оборонную промышленность, стратегическую мобильность, устойчивость общества и гражданско-военную готовность. Это движение уже не носит конъюнктурный характер; теперь оно структурировано в рамках четкого горизонта подготовки к 2030 или к 2035 году.

Второй — это стратегический горизонт. Имеющиеся прогнозы не позволяют назвать точную дату войны с Россией, но они сходятся в представлении об особенно чувствительном окне риска между 2028 (президентские выборы в США) и 2030 (президентские выборы в России) годами, причем 2029 год (выборы в Европейский парламент) выступает в качестве центрального аналитического ориентира. Эта веха не имеет пророческого значения; она служит точкой соприкосновения нескольких доктринальных, потенциальных и перспективных горизонтов. Она обозначает не столько фиксированный срок, сколько критический момент взаимодействия между европейским перевооружением, восстановлением российского потенциала и неопределенностью в отношении участия США.

Третьим является российская доктрина сдерживания эскалации. В контексте усиления конвенционального потенциала Европы Россию нельзя понимать исключительно через призму ее классических военных возможностей. Российская доктрина 2024 года показывает, что Россия намерена сохранить возможность блокировать эскалацию со стороны противника и, в случае необходимости, навязать исход конфликта, который будет считаться приемлемым, посредством стратегического принуждения и угрозы тактического ядерного оружия. Эта логика придает периоду 2028–2030 годов особую значимость: по мере того как Европа снижает свою уязвимость в области обычных вооружений, Москва может испытать соблазн компенсировать это политикой доктринального и ядерного запугивания.

Четвертый риск обусловлен угрозой «закручивания спирали» эскалации. Он не связан напрямую ни с коллективным наступательным решением Европейского союза или НАТО, ни с заранее спланированной агрессией со стороны России. Источником риска могут стать необдуманные национальные инициативы отдельных государств (в т. ч. Польши, стран Балтии, Румынии) в контексте сотрудничества с Украиной, а также просчитанные инциденты, миссии по демонстрации силы, ограниченные провокации либо поспешные действия, способные запустить неконтролируемую динамику эскалации.

Прецеденты с Турцией в 2015 году и с Великобританией в 2021 году показывают, что решения, принятые на национальном уровне, даже представленные как законные и оборонительные, могут быть интерпретированы Москвой как серьезная провокация и создать непосредственный риск эскалации. К этому теперь добавляется неоднозначная трактовка французской концепции сдерживания: некоторые особенно уязвимые европейские государства могут поддаться искушению усугубить конфронтацию с Россией, рассчитывая на усиление политической и стратегической поддержки со стороны Франции, что еще больше усилит риск их втягивания в конфликт.

Из этого следует простой вывод: евроатлантическая стабильность будет зависеть как от прочности оборонного потенциала, так и от политической способности европейцев и НАТО контролировать исходящие от них сигналы, сдерживать наиболее рискованные национальные инициативы и не допускать, чтобы усиление сдерживания было превращено некоторыми союзниками или самой Москвой в дополнительный фактор дестабилизации. Таким образом, главный риск заключается не в слухах и не в простом механическом повторении прошлых моделей; он заключается в сочетании ускоренного перевооружения, усиления стратегического давления со стороны России и реальной возможности эскалации, спровоцированной или использованной в своих целях на основе локального инцидента. Именно это сочетание придает периоду, начавшемуся в 2022 году, его особую серьезность.

 Опубликовано: https://www.sdbrnews.com/sdbr-news-blog-fr/les-bruits-de-guerre-en-europe-occidentale-fantasme-ou-ralit

31 мая 2026 г.